Главная

ОДНАЖДЫ В ЧЕЛОВЕКЕ РОДИТСЯ БОГ 20.10.2017

ОДНАЖДЫ В ЧЕЛОВЕКЕ РОДИТСЯ БОГ

Покаяние, тебя грех родил,

Или ты родило все грехи земли?

А.С.

Через несколько дней после того, как я немного пришел в себя от пережитого шока, мой старый друг Ашот, врач с большим стажем, навестил меня в Сухумской клинической больнице. Сел он рядом и заговорил… моими стихами:

В рубашке ты родился,

В рубашке счастья…

– Да, старик, тебе очень повезло. И на этот раз Бог миловал тебя, он был на твоей стороне,– сказал Ашот, явно намекая на мою госпитализацию в 2006 году.– Боженька с честью вышел из сложнейшей ситуации, в которую ты его бессовестным образом загнал. Представляю, как ему, бедняге, пришлось попотеть, пока тебя вытаскивал с того света! Ты же должен был умереть! Ты просто был обязан умереть! – нет, не в больнице, еще по дороге домой, или дома, или, на худой конец, уже по дороге в больницу!

Он помолчал немного, перебирая в руке листы моей кардиограммы, сложенные в гармошку в виде подъемов и спусков – как и дорога моей возможно не совсем еще длинной жизни, потом вздохнул:

– Так недвусмысленно говорят почти прямые, как будто проведенные тупым фломастером густые черные линии твоей кардиограммы…

…19 июня 2008 года, около 6 часов вечера, мне неожиданно стало плохо в маршрутном автобусе, который уже подъезжал к нашей остановке «Водоканал». Это мое сердце вдруг нервно-тревожно затрепетало, как выброшенная из воды форель с кроваво-красными крапинками на боку, беспомощно бьющаяся в агонии на берегу…

На «автопилоте» я вышел из маршрутки и кое-как добрался до дома, по пути краем глаза успев заметить удивленный взгляд соседа Самвела; удивленный, потому что я не остановился перед его калиткой, чтобы несколько минут поговорить с ним о том о сем (как обычно делал)… Я даже не поздоровался с ним: я буквально потащил свое тело дальше, к своему дому, задним умом сообразив, что если вдруг остановлюсь, как электрический столб врежусь в землю и больше никак не смогу оторваться с места...

Где-то в конце улицы, на повороте, как будто смутно показался силуэт моего сына Айка…

А может быть, мне просто показалось, что он показался, потому что я очень хотел видеть его?.. Точно, показалось: Айк недавно был призван на военную службу и никак не мог оказаться на нашей улице.

Не чувствуя ног, совсем обессиленный, затолкал я свое почти бесчувственное тело в комнату и с грохотом уронил на видавший виды диван…

Мои руки и губы были как-то странно мягкими и легкими…

Я попытался покусать свои губы, чтобы привести их в чувство: я очень старался, и покусать как будто получалось, а вот привести их в чувство – ну никак!..

Потом начало освобождаться уже от невыносимой, какой-то лишней и ненужной тяжести и все остальное мое тело, готовое вспорхнуть, как евтушенковская «пуховая сережка ольховая» от легкого дуновения ветерка…

Лежал я на диване и чувствовал себя живой, дрожащей на ладони сережкой ольховой, которую можно… сдунуть, и без меня «все окажется в мире не так»…

Буквально за несколько минут прибежали соседи – вслед за моей женой, работавшей в огороде.

Я, кажется, попросил, чтобы сосед Эдик и зять Шаварш (на мое счастье совершенно трезвые!) удержали меня… от воспарения в воздух…

Я и сейчас помню, как недвусмысленно переглянулись они, как расширились их глаза, когда начали руками прижимать меня к дивану, одновременно лихорадочно массируя мои руки…

На удивление, очень быстро приехала и «скорая помощь». Медики сделали необходимые уколы и повезли меня в больницу, где я сразу же был госпитализирован в реанимационную палату.

Более шести часов врачи и медсестры боролись за мою жизнь. Более шести часов врач Алина ни разу ни на минуту не отошла от меня, на коленях стоя перед моей койкой… Возможно, она колдовала надо мной… Нет, она действительно колдовала, потому что сказала моей жене, что «вся надежда уже на Бога, мы сделали все, что могли»; это жена потом рассказывала подробности происходящих вокруг меня событий.

Напичканный капельницами, лежал я и чувствовал, как срастаюсь с болью, которая все больше и больше обхватывала область сердца…

Мне казалось, что кровь медленно, очень медленно накапливается в моем сердце и также медленно, очень медленно густеет… Я явственно чувствовал ее свертывание. И все больше и больше густела кровь… и одновременно эта страшная боль все больше и больше безжалостно сжимала мое сердце со всех сторон: громадой боли бьется мое сердце, и вздувшись сгустками еще несвернутой крови, оно вдруг бесконечно сжалось в точку всевселенского начала…

Я был уверен (я так и сказал врачу, кстати, сказал, на удивление, очень спокойно, как нечто обыденное, и это я хорошо помню, хотя жена почему-то утверждает, что я лежал «тише воды, ниже травы», иногда издавая глубокие стоны), так вот, я сказал врачу, что сейчас лопнет мое сердце – как до предела надутый детский шарик… Нет-нет, оно взорвется как граната, а может быть, и как разрушительная атомная бомба, сброшенная на Хиросиму…

И все же нет (мне совсем не понравилось сравнение с разрушительным потенциалом атомной бомбы): мое сердце взорвется, как та невидимая точка, которая родила нашу прекрасно-неповторимую планету…

Я лежал неподвижно, уже до последней клетки окованный болью, и, кажется, о чем-то все время мучительно думал, что-то искал… А может быть, мне казалось, что я о чем-то думаю и ищу.

Нет, все же соглашусь, что я ни о чем не думал, потому что не мог думать. У меня просто не было сил для этого…

Во мне пока не было даже чувства страха, от которого округляются глаза, потому что боль вытеснила все остальные чувства или просто притупила их на время…

Хотя какая, в конце концов, разница – вытеснила или притупила?

Я смотрел на себя со стороны: странно, но я действительно видел себя со всех сторон одновременно, смотрел на свою жизнь, сконцентрированную в этот небольшой 6-часовой промежуток времени, отпущенный для осмысления пройденного мною пути.

Ну почему же все так скоро?! Ну почему все так… вдруг?!

Вот так: я сам перед собой, без посредников.

Один на один со своей памятью и совестью.

Наверное (нет, точно!), именно в эти трагические минуты Бог рождается в человеке, когда он остается один на один с самим собой. Именно в эти минуты человек предельно откровенен. Он не может не быть откровенным. Не получится, если даже очень будет стараться. Это – вне власти человека.

Вот оно – детство, полуголодное, холодное, но такое счастливое, пропитанное дымом костра, на котором мама готовила кашицу из крапивы, с добавлением кукурузной муки, мяты и чеснока. О, мамин костер, согревающий солнце!.. Я с детства знал, откуда солнце берет свое неиссякаемое тепло!

(Вопрос из будущего:

– Ты плачешь?

Ответ из детства:

– Нет, это дым маминого костра съедает глаза).

Мама говорила, что дым очищает глаза, чтобы человек видел лучше. Нет, не лучше: чтобы человек видел все и хорошо. Хотя народная мудрость гласит, что «один глаз человека не должен видеть, одно ухо не должно слышать».

Но мне показалось, что дым маминого костра в большей степени очищает душу…

(Это плачет моя душа…)

Я чувствовал, что времени у меня оставалось все меньше и меньше. И все больше и больше усиливалась боль. Я лихорадочно и тревожно, как шахматист в цейтноте, искал… и не находил ничего, связывающего меня с моим земным продолжением…

Ничего не оставалось, кроме как констатировать факт: моя жизнь уже прожита. Слабо утешала мысль о том, что ее я прожил честно, открыто, без обмана…

По крайней мере, я старался прожить именно так. Должно быть – удалось.

Но почему же невыносимая тревога выворачивает наизнанку мою душу? Почему?

Видимо, что-то в моей жизни все же было «не так», что-то не получилось, как хотелось бы, как я думаю… Но что же именно?

И я вдруг явственно услышал: «Ты однажды обидел маму!»…

И – о чудо! – в тот же миг в моих венах приливом нарастает пламя – отливом растопляя кровь заледенелую мою, пожар которой, словно лава в кратере, бурлит в каждой моей клетке.

Наступило тяжелое, суровое, безжалостное успокоение… На один миг. Пока всего лишь на один коротенький миг… Но ведь успокоение! А потом медленно-медленно, но уже все больше и больше…

Вслед за успокоением пришел страх.

Он пришел, когда ко мне вернулась способность, вернее, возможность думать, когда боль стала медленно, очень медленно уходить из меня, освобождая место страху, ибо мне довелось пройти повторно дорогу, ведущую ТУДА…

И чем больше уходила боль, тем сильнее нарастал страх, увеличивался до дрожи во всем теле, в которое потихонечку возвращалась тяжесть… Очень странное чувство – ощущение возвращения тяжести собственного тела.

…Я до сих пор не знаю: когда и как обидел маму? И почему обидел? И вообще, обижал ли?

А может быть, она так спасла меня?

Я не знаю. Я пока не знаю.

Но я обязательно найду ответы на эти мучительно тяжелые вопросы, ибо мне отпущено время… может быть, и для покаяния…

Ведь однажды в человеке должен родиться Бог.

…Уже много лет я в субботу или воскресенье поднимаюсь на Лечкопское плато – мимо роддома, Республиканской больницы, потом мимо ГАИ и военного городка российской базы.

Там, на Лечкопском плато, есть большое кладбище, где похоронены мои родители.

Наши говорят, что нельзя так часто тревожить умерших (говорят, что это плохая примета): для этого есть специальные дни. Не знаю, может быть, и правы они.

Но я не могу иначе, я обязательно должен навестить родителей: это стало своеобразным ритуалом, смысловой частью моей земной жизни и частью небесной жизни моих родителей; эти две части срослись до взаимопроникновения.

На кладбище я поднимаюсь пешком. Это тоже своего рода ритуал. Поднимаюсь медленно, не спеша, размышляя о прожитых после предыдущего посещения днях: как бы подводя итоги за «отчетный период».

Еще немного – и вот ограда, окрашенная моими сыновьями Айком и Тиграном в черный цвет, вот обсаженный кустарниками насыпной холмик – один на двоих… И также на двоих одна памятная плита с соответствующими надписями.

Здесь чисто, аккуратно.

Я сажусь на землю, рядом с холмиком.

Зажигаю свечу: она медленно горит и трепещет словно живая, истекая расплавленным воском, как слезами – моя душа; потом раскладываю продукты: зелень, фрукты, овощи, открываю «изабеллу» – домашнее ароматное вино, которым кроплю лепешку, приготовленную женой, а остаток выливаю на холмик. Все это из нашего сада, разбитого много лет назад руками моих родителей. Ничего покупного. Так у нас принято: по возможности максимально обеспечивать семью продуктами, выращенными своими руками.

И еще у меня есть Слова – в моей душе пока много нерастраченных слов, которые сыновья произносят молча.

Артавазд САРЕЦЯН

На снимках: А.Сарецян с известной русской поэтессой Надеждой Осьмининой; круглый стол в Союзе писателей Армении, посвященный 60-летию А.Сарецяна и выходу альманаха «Литературный Амшен» (слева направо: А.Сарецян, секретарь и председатель СП Армении Петрос Демирчян и Эдвард Милитонян, переводчик, академик Карл Яланузян).


Возврат к списку