Главная

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ: СОДРОГНУТЬСЯ И ЗАДУМАТЬСЯ 30.10.2017

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ: СОДРОГНУТЬСЯ И ЗАДУМАТЬСЯ

30 октября – День памяти жертв политических репрессий

Начиная с предгорья, улица Званба спускается к морю, пересекает набережную Махаджиров, примеряет на себя несколько метров приморского парка, а потом, будто споткнувшись о прибрежную гальку, останавливается у самой кромки Сухумской бухты. Все как и у тех многих сухумских улиц, чья задача – соединить море и гору. Но так уж получилось, что у улицы, носящей имя Соломона Званба, есть и свои обязанности. А может быть, это и не случайность? Ведь сам Соломон Званба – личность не совсем обычная для своего времени. Но прежде чем скажем о «персональных обязанностях» улицы, немного – о самом Званба. Как свидетельствуют исторические справки, Соломон Теймуркович Званба, родившийся в 1809 году, – представитель абхазской интеллигенции ХIХ века, первый абхазский этнограф, первым изучавший быт и обычаи абхазов, жизнь убыхов и джигетов. Сборник его научных статей и очерков «Этнографические этюды» впервые увидел свет лишь к 100-летию со дня рождения самого ученого и был подготовлен к изданию выдающимся абхазским историком Георгием Дзидзария.

Нельзя не почувствовать этой связи – исторической, а скорее – символической, что именно в конце улицы, носящей имя историка Званба, на берегу моря установлены два памятника, связанные не просто с историей абхазского народа, а с самыми трагическими ее страницами. Обезноженный конь, оторвавшийся от родной земли, – потеряна связь с кровными корнями, не на что опереться. Эта скульптура – символ большой трагедии абхазского народа – махаджирства. Почти 200 лет назад, гонимые разными причинами, покинули тысячи абхазцев родные места, обретя пристанище, но не Родину, на турецкой земле. А сегодня мы видим, как их потомки тянутся к своим корням – в их душах проснулось чувство родной земли, родной крови.

А неподалеку стоит темный суровый камень, обвитый колючей проволокой. И это тоже памятник – памятник безвинным жертвам политических репрессий, жертвам «большого террора» 1937-1938 годов – еще одной страшной страницы в истории абхазского народа. За такой колючей проволокой погибли тысячи лучших представителей Абхазии, преступно названные предателями Родины. Окутанными такой проволокой многие годы были и души, сердца их родных и близких, которые в одночасье становились детьми и родственниками «врагов народа».

Вот и стала улица имени Соломона Званба свидетелем незаживающего людского горя и верной памяти тем, кто разными дорогами истории вынужден был покинуть свою Родину, став махаджиром или «врагом народа».

Совсем недавно вышла в трех томах книга «Большой террор в Абхазии (Абхазская АССР) 1937-1938 гг.». Как отмечается в издании, в нем впервые представлены многие факты и документы, малоизвестные материалы, редкие фотографии, уникальное эпистолярное наследие из личного архива главы правительства Абхазии тех лет Нестора Лакоба. После его смерти – отравлен Лаврентием Берия – на Абхазию обрушился «большой террор» 1937-1938 годов, затронувший все слои многонациональной республики. Опубликованы данные и о непосредственном участии Сталина и Берия в организации и проведении массовых репрессий.

Во втором томе впервые показан и целый ряд сфабрикованных сталинскими спецслужбами в Абхазии дел, которые представляют собой важный исторический источник того трагичного и противоречивого периода. Одно из таких – это печально известный открытый судебный процесс над «13 лакобовцами», который проходил в Сухуме, в Абхазском драмтеатре, с 30 октября по 3 ноября 1937 года. Все были признаны виновными и расстреляны. Кстати, до недавнего времени в Абхазии еще были очевидцы этого процесса, которые не могли без слез вспоминать детали тех дней. Я хорошо помню, как многие из них говорили: «Каким же страшным пыткам враги подвергали таких сильных людей, какими были Вова Ладария, братья Лакоба, Миша Чалмаз, Инал-ипа, Сейсян, Джергения, Энгелов, Туркия, Кишмария и другие. Весь судебный процесс был провокацией».

Этих людей, а также их современников, товарищей, коллег – Ефрема Эшба, Николая Акиртава, Анатолия Вардания, Спиридона Латария, Тараса Абгадж, Владимира Гвалия, Захара Агрба, тысяч других сделали без вины виноватыми, превратили во врагов. Но их не просто лишили жизни, это – сознательное и с умыслом обезглавливание самой Абхазии. Ведь это были самые образованные, самые преданные, самые деятельные молодые люди, строящие завтрашний день своей страны.

Руководитель проекта этого трехтомного издания известный ученый, историк Станислав Лакоба приводит в нем цифры и факты, которые заставляют содрогнуться каждого читающего: «С июля 1937 г. по ноябрь 1938 г. в маленькой Абхазии были репрессированы 2186 человек: расстреляно 748, бесследно исчезли в тюрьмах 377, многие окончили жизнь в лагерях… Неслыханным политическим преследованиям подвергся цвет абхазского крестьянства, писатели, поэты, ученые, педагоги, врачи. Была уничтожена практически вся интеллигенция, видные государственные и общественные деятели многонациональной Абхазии. Репрессии затронули не только людей, но и абхазский язык, исконные географические названия, школы, алфавит, историю, культуру, устройство республики».

В годы сталинских репрессий огромные потери понес весь советский народ. Но малочисленные народы, такие, как абхазский, оказались на грани этнической катастрофы.

…Тысячи детей выросли без отцов и матерей. Тысячи матерей, жен, сестер, детей под страхом смерти боялись оплакать своих родных.

Хорошо помнит свое сиротское детство, но совсем не помнит и не знает своего отца, ставшего жертвой сталинско-бериевских репрессий, заслуженная учительница Абхазии, много лет своей жизни отдавшая ученикам сухумской 10-й средней школы, Арда Махазовна Лакоба. Но через всю свою жизнь она несла и несет как самую дорогую ее сердцу реликвию рассказ свой мамы Наты Шамба об отце – Махазе (Михаиле) Мустафовиче Лакоба, о том, каким он был, как любил их – своих детей, и как его репрессировали, отняли у семьи.

Арда Махазовна Лакоба записала слова и боль своей матери. Эти воспоминания будут близки и понятны многим. Вот они:

«Солнце уже склонялось к горизонту. Местные полицейские, словно ищейки, прочесывали наше село Бамбору. Они были абхазы.

Однажды ночью пришла весть – забрали Мыркуаза, а на следующую ночь забрали еще одного по фамилии Накопиа. Каждую ночь у нас в Бамборе забирали по одному. Сколько же таких ночей было. Скольких уважаемых людей забрали. Никого не щадили!

Тем вечером ваш отец пришел домой задолго до захода солнца. Его переполняли усталость и беспокойство, но он старался не подавать виду... Он спешился у ворот, разнуздал коня, повесил удила на один из кольев и зашагал к дому. Вдруг он негромко позвал меня: «Невеста!» Я тут же выбежала ему навстречу. Мне тогда было 28 лет. С тех пор как мы познакомились, он вместо имени называл меня «Невеста».

– Начни-ка пораньше готовить мамалыгу, я уже проголодался, – сказал он и присел на длинную скамью в тени между двумя инжировыми деревьями. Не успела я зайти в кухню, как услышала, что он снова зовет меня. Я пошла к нему. Он попросил распеленать тебя и дать ему. Ты, Арда, была младшим ребенком в семье, тебе было всего 6 месяцев. Ты сладко спала в люльке под инжиром. Он помог мне тебя распеленать и взял на руки. Ты была чудесным младенцем, волосы были густыми и вились, кожа нежная, беленькая. Отец играл с тобой, лежа на овечьей шкуре. Он как будто знал, что больше тебя не увидит, что вас разлучат навсегда, он клал тебя на шею, на грудь. Ты так смеялась, ты была счастлива. Он вдоволь с тобой наигрался. Это было в июне 1937 года.

(Когда я слушала мамины рассказы, всегда думала: «Как повезло тем, кто знает своего отца». Бывало, идем с мамой куда-нибудь, и я засыпала ее вопросами, когда мимо проходил мужчина: «А папа был на него похож, он был высоким или низким, он был красивым?» Единственное утешение для меня то, что он успел меня разглядеть, увидеть мои глаза, услышать мой голос, когда я смеялась, радуясь ему. Как мне хочется, чтобы все это он пронес бы до последних минут своей жизни.

Мама часто и в подробностях рассказывала, какие трудности она испытала в воспитании детей, как несправедливо, неожиданно отняли у нее мужа. Ее переполняли чувства горькой обиды, грусти. Она очень хотела, чтобы мы не забывали об отце. «Человек должен знать свою историю», – говорила она часто. Когда она стала совсем слаба и не вставала с постели, мы принесли ей снимок нашего папы. Она положила его под подушку. Другой снимок мы повесили на стену перед ней. «Дети твои живы, здоровы, будь там спокоен», – сказала она, глядя на него. Потом добавила: «Отец у вас был исключительным человеком». – А.Л.).

Как и велел ваш отец, я приготовила мамалыгу и все необходимое к ней. Старшие дети всегда помогали мне по дому. Так и в тот вечер Расим и Зосим покормили скот и загнали его в стойла. У Заканбея была обязанность организовывать омовение рук. Все помыли руки, сели, поели. Потом убрали со стола.

Отец не мог на вас насмотреться. Играл с вами. Говорил, что вы обязательно должны получить образование, но и о домашнем хозяйстве не должны забывать.

Этот вечер мы провели очень весело. Когда пришло время ложиться спать, я, как обычно, искупала вас и уложила каждого на свое место. Арду я уложила в люльку, которую поставила около своей кровати.

Отец ваш очень уставал за день, он был всадником, входил в «Абхазскую сотню», возглавлял отделение «Киараз» в Бамборе. Ружье, кинжал, патронташ, конь, седло, газыри – у него все всегда было наготове. Уходил он рано утром, еще до рассвета, а возвращался домой поздно вечером. Был первым в организации колхоза в селе, затем входил в его руководство.

Отец укладывался на ночь в отдельной постели, где ему не мешали детские голоса.

Было уже далеко за полночь. Я закончила стирать детские вещи, как вдруг услышала какой-то шум со стороны того места, где спал отец. Испугавшись, я подбежала к двери. Стала толкать ее, но она не открывалась, потом ударила ее со всей силы. Дверь распахнулась, от нее отбежал какой-то мужчина. Через мгновение мои глаза различили, что постель вашего отца пуста, одеяло откинуто. Я посмотрела в сторону и увидела, что он стоит в углу с отведенными назад руками. На нем было лишь нижнее белье для сна.

– Что случилось? Что это значит?! – закричала я не своим голосом.

Отец ваш посмотрел на меня и тихо сказал:

– Успокойся и дай мне мои вещи.

Следом за ним кто-то крикнул мне: «Дай ему вещи быстро!» на чистом абхазском языке. Я поняла, что дело плохо, пришел наш черед. В доме этих бандитов было трое, и все – абхазы. Я бы наверняка смогла их узнать, да только они скрывались в темноте. Один из них держал ружье с прицелом на вашего отца. Двое других, словно бешеные собаки, стали рыскать по всему дому. Тот, кто обыскивал дом, забрался на чердак и все там переворошил, но ничего не нашел. Другой острым концом своего ружья стал разрезать матрасы, подушки. Все комнаты покрылись птичьим пухом, и мы уже ничего не различали. Потом бандит приподнял мою старшую дочь Тату за одну руку и отбросил в угол, мне казалось, она задохнется от рыданий. Шестилетнего Расима бездушный палач ударил прикладом ружья в бок, и ребенок упал на земляной пол. Ползком, дрожа от страха, он кое-как добрался до Таты. Дети очень громко плакали, но разве их кто-то слышал?

Я металась между вами, была на грани безумия. Обернувшись посмотреть, где ваш отец, я никого не увидела. Выбежала за дверь, и вижу, как его уводят. Они были уже на середине двора, но я слышала, как у него скрипели зубы от гнева и обиды за такой позор – его толкали вперед наконечниками ружей, руки были связаны. Вдруг он обернулся в мою сторону и крикнул:

– Прошу, не спускай глаз с маленькой, где бы ты ни была, пусть и она будет рядом с тобой, привяжи ее к себе ремнем. Будет лучше, если ты пойдешь к своим братьям. Старших детей отдай моим братьям в Лыхны. Теперь ты одна мало с чем тут справишься...

Я до сих пор поражаюсь, как он успел мне все это сказать, его все время толкали. Услышав его слова, я тут же ответила: «Где бы ты ни был, не беспокойся о нас, я не брошу твой дом, пока мы живы, я и дети будем здесь, нам помогут, не переживай».

Я вдруг вспомнила, что забыла дать ему вещи. Быстро вернувшись в дом, наспех собрала одежду, и хоть меня ударяли, успела закинуть узел в машину «черный ворон», на которой его увезли.

Соседи не могли и близко к нашему дому подойти, все боялись. Вы, дети, собравшись в кучку, плакали навзрыд. Ты, Арда, так кричала, что люлька тряслась. Лампа еле горела, и я не могла всего рассмотреть. Но даже то, что открывалось взгляду, было ужасающим: подушки, одеяла, матрасы были распороты и валялись, кровати переставлены, шкафы вывернуты, посуда разбита, шерсть и высушенная кожа с чердака — ничего целого не осталось.

Я постаралась кое-как утешить вас, детей. Приготовила одну постель, уложила всех, сказала, что теперь ничего плохого не случится, и мы будем вместе. Только Тата не уснула, она ведь была старшей, уже многое понимала.

Я решила разыскать вашего отца. Утром, кое-как справившись с домашней живностью, отправилась в гудаутскую милицию. Вас я оставила у соседки Нади Черкезия. Спрашивая у одного, другого, я разузнала, что моего мужа, как и многих других, отправили в Драндскую тюрьму как врага народа, троцкиста. Совсем убитая, я возвращалась домой на попутках, но большей частью пешком. Жара была нестерпимая.

Беда, случившаяся с нами, собрала всех родных и близких. Деверь мой Алеша был совсем юн, но он сделал все, чтобы нам было не холодно и не голодно. Свекровь и мама моя, сменяя друг друга, приходили к нам почти каждый день. Очень помогли родные – Шамба, Хеция, Барциц. Близкие люди не хотели дать детям почувствовать сиротство.

Через несколько дней я собрала кое-какие продукты, одежду и отправилась в Дранду. Там было много желающих повидать своих заключенных родственников. Я встала в очередь. Бог знает, сколько я простояла, ноги уже подкашивались. У меня, наконец, взяли передачу и вручили какой-то лист бумаги. Я очень этому обрадовалась.

Через некоторое я снова пошла в Дранду, в тюрьму, но на этот раз, как я ни билась, еду у меня не взяли. Намучавшись, я оставила все у двери. Пошла к задней стене тюрьмы в надежде хоть кого-то увидеть.

Подняв голову, посмотрела на окно с решеткой. Там кто-то яростно махал рукой, давая мне знак, что надо уходить оттуда.

Я подумала: «Кто-то бедный машет рукой, кто он?». Но стоявший рядом знакомый из Лыхны сказал: «Это же Махаз, разве ты не поняла? Он хочет, чтобы ты поскорей шла домой!» Я еще раз посмотрела туда, но ни руки, ни его я уже не увидела. Видимо, он испугался, что и со мной может случиться что-нибудь плохое. Я еще долго бродила, много раз возвращаясь к тому месту, но больше ничего и никого не видела. Я постаралась убедить себя, что это был он, что он хотел, чтобы я ушла отсюда, и с трепещущим сердцем заставила себя отправиться домой. С тех пор я больше никогда его не видела, не было даже весточки от него. Мне сказали, что ему дали 10 лет, и если он доживет, то его отпустят. Вот так без вины, без суда репрессировали вашего отца. Бог один знает, что с ним стало. Я все время вижу его во сне. Бедный, душа его здесь осталась».

(Этими словами моя мама и завершила свой горестный рассказ. – А.Л.)

***

…В каких же условиях, в каком окружении, с каким сердцем должна была тогда выживать, строиться, расти Абхазия? Выжила. Встала. Вела национально-освободительную борьбу. Победила грузинскую армию в Отечественной войне своего народа в 1992-93 гг. И строит сегодня собственную независимую жизнь в своей суверенной республике.

Но мы сегодня иногда спотыкаемся, иногда не знаем, что нам делать в конкретной ситуации, как и что ответить, как бороться с тем, что не нравится нам самим. Не должны ли стать нам примером те годы, страшные по насилию, по страданиям и горю, но героические по духовной силе народа, сумевшего собраться, призвать волю, опереться на лучшие вековые традиции родного абхазского народа и пойти вперед, чтобы остаться, чтобы и дальше нести свое право на жизнь, на свободную, счастливую жизнь.

Все мы хорошо знаем: история повторяется. Значит и примеры тоже.

Публикацию подготовила Лилиана ЯКОВЛЕВА

P.S. 30 октября, в День памяти жертв политических репрессий, на улице Званба, у тяжелого серого камня, обвитого колючей проволокой, собираются люди. Это внуки, правнуки, племянники репрессированных в 30-40-е годы прошлого века. Они приносят с собой фотографии, газетные публикации, старые письма (мало кому посчастливилось в те годы получать весточки из лагерей, – Л.Я.), показывают их, рассказывают семейные истории. Кто-то обязательно скажет нужные в такой день слова о несправедливости и жестокости того времени, о безвинности жертв. И все будут единодушны в том, что открытие этого памятника в октябре 2011 года (автор – Зураб Тужба) – очень значимое для Абхазии событие. С этого дня у них – родственников казненных, пропавших без вести, не имеющих места захоронения, появилась возможность прийти к месту памяти, вспомнить, поклониться.

30 октября – традиционный день встреч и общения. Но и в другие дни здесь можно увидеть кого-нибудь, кто, прислонившись к памятнику, негромко о чем-то беседует с ним. А у колючей проволоки на большом сером камне всегда лежат цветы.

Л.Я.


Возврат к списку