Она не оставила следа в народной памяти из-за куда более масштабных событий, растянувшихся на полвека. Вот почему я не берусь судить, насколько она передана правдиво или соткана из разных архивных обрывков, но сомнений в её достоверности не испытываю, потому и отваживаюсь пересказать о невероятных стечениях судеб людей, известных в Сухуме и поныне.
Речь пойдёт о французском купце и театральном антрепренёре Иоакиме Алоизи, о князе Александре Шервашидзе-Чачба, о режиссёре-новаторе Николае Евреинове и петербургской актрисе Наталье Бутковской. Все эти люди оказались связаны особым образом в авангардной (по тем меркам) трагикомедии «Весёлая смерть», поставленной в 1919 году на подмостках сухумского частного театра. А также о том, как эта история отразилась спустя многие годы на судьбе выдающегося деятеля абхазской культуры Самсона Чанба и, возможно, определила его последний «жест» перед лицом смерти.
Эту историю мне рассказал мой друг юности Сергей Чанба. Его отец служил в органах КГБ Абхазской АССР. В 1977 году я переходил в десятый класс, а Сергей был выпускником. Помню, мы шли мимо Абхазского драматического театра имени Самсона Чанба, когда я обратил внимание на фамилию с таблички на фасаде и спросил, не приходится ли Сергею этот человек родственником. Он усмехнулся и предложил историю, которую рассказал ему отец в ответ на такой же вопрос.
В конце шестидесятых, когда отец Сергея занимался ревизией архивов КГБ, его внимание привлекли сохранившиеся папки из дела Самсона Чанба, расстрелянного в 1937 году по статье «враг народа». Большая часть бумаг касалась его литературной и общественной деятельности. И среди них были записи, посвящённые театру Алоизи, в том числе связанные с постановкой пьесы «Весёлая смерть», в которой главную роль сыграл сам хозяин театра.
В 1918 году в Сухум приехал князь Шервашидзе-Чачба с модным режиссёром Николаем Евреиновым и актрисой-танцовщицей Наташей Бутковской. Они покинули Санкт-Петербург, где представителям богемы оставаться было опасно. Князь пережидал смутные времена на родине отца, открыв в Сухуме студию рисунка для местных сословных элит, ещё не притеснённых большевиками. А также совместно с Евреиновым и Бутковской ставил в театре Алоизи авангардные спектакли. Когда было решено показать местной публике «Весёлую смерть», имевшую огромный успех в Париже и в дореволюционном Санкт-Петербурге, хозяин театра предложил себя на роль Арлекина. Идея всем понравилась, и Иоаким Алоизи был утверждён на роль главного шута, игравшего свою смерть.
Похоже, Алоизи хорошо понимал, что красная волна скоро накроет и Абхазию. Купец, владелец театра, миллионер и иностранец — всё это делало его идеальной мишенью для экспроприации, подозрений и даже расстрела. Возможно, играя своего героя, умирающего со смехом, Иоаким репетировал собственный финал: способ уйти достойно, не дожидаясь, пока его сломают и унизят.
Самсон Чанба в тот год уже работал в газете «Апсны». Он освещал это сенсационное театральное событие и в конфискованных записях упоминал не о безумном фарсе, скрывающем страх, а о пронзительной силе актёра, выраженной не техникой, не мастерством, а каким-то внутренним горением. Город судачил: старый делец, миллионер надел трико фигляра и стал всем на потеху. Местные острословы язвили, что деньги кружат голову сильнее вина. Но Чанба видел в игре Алоизи роль без пафоса, будто человек впервые позволил себе быть самим собой накануне заката целой эпохи. Иоаким Алоизи в роли Арлекина, по мнению Чанба, обретал на сцене свободу быть смешным и лёгким. Он умирал в Арлекине со смехом, танцуя и насмехаясь над смертью – и в этом гротеске, почти богохульном жесте, Алоизи словно предлагал всем обречённым на унижение найти нечто большее, чем покорность и выживание любой ценой.
Человеку, знающему, что будет раздавлен, даже если и приспособится к новым порядкам, остаётся лишь одно – выбрать, как именно его раздавят: жалким просителем, сломленным страхом, или смеющимся Арлекином, сохраняя лицо, с которым жил, и достоинством, которого не могут отнять.
Мне трудно понять, почему Алоизи не последовал примеру Шервашидзе-Чачба и многих других, кто в 1920-1921 годах покинул Абхазию навсегда. Материального состояния хватило бы на новый театр в Париже и на безбедную жизнь. Неужели испытанные чувства на сцене были так сильны, что, вопреки здравому смыслу, стоили того, чтобы испытать их в момент смерти? Вопрос, конечно, риторический, но, быть может, он уже тогда сделал свой выбор. Быть может, решил, что бегство – тоже капитуляция.
Эти записи Самсона Чанба были датированы 1925 годом. В этот год судьба свела Самсона и Иоакима по-настоящему. Чанба переехал на виллу бывшего владельца театра, получив квартиру на втором этаже национализированного дома. А на первом этаже, в тесной квартире доживал свой век сам Иоаким Михайлович – уже не владелец, а терпящий невзгоды квартирант в собственной вилле. Ему было за семьдесят. Соседи рассказывали, что в последние годы он время от времени заливался громким, надрывным хохотом и выкрикивал: «Арлекин умрёт вот так!!!». Это были репетиции встречи со смертью, которая не заставила себя ждать. Сам Самсон Яковлевич стал её свидетелем. «Старик смеялся и задыхался, смеялся и хрипел. В глазах горел восторг, а по губам читалось: Арлекин умирает вот так…» – записал Чанба.
Заканчивая историю, Сергей добавил: «Самсон Чанба был расстрелян, и в акте исполнения приговора кто-то из присутствовавших сделал запись: «Приговорённый в момент исполнения смеялся».
Такая смерть может казаться бессмысленной. Но для того, кто так умирает, она – единственная оставшаяся свобода.
P.S. Отец Сергея был убит грузинскими гвардейцами в 1992 году на глазах супруги. Сергей прошёл грузино-абхазскую войну, но погиб нелепой смертью в первый послевоенный год.
ГЕННАД
